— А кем он работал? — спросил Колодников.

— Он сначала мастером был, потом механиком цеха, а потом, после ухода на пенсию — работником ОТК. Он был очень ответственным человеком, его даже оставили на работе, когда начали увольнять лишних. Когда пошла эта… как её — конверсия, первым делом сократили всех пенсионеров. Понимаете — всех, а его оставили. Просто в этом цехе он знал все досконально. Он за всех был — и за мастера, и за ремонтника мог сойти, и всю электрику знал. Ну — просто всё знал. Незаменимый был в нашей мастерской человек.

— А что делал этот цех? — спросил Колодников. Женщина как-то даже удивилась.

— Как что? Конечно продукцию. Самую разную, он небольших изделий, до самых мощных.

Кто-то, может, и не понял бы этого разговора. Но в Кривове все прекрасно знали, что «продукция» — это патроны, снаряды, или бомбы. Просто город не выпускал ничего другого. А «изделие» — это как раз разновидности этой самой продукции. В зависимости от номера, она имела больший или меньший калибр, и большую или меньшую разрушительную силу.

— И, что, вы хотите сказать, что он не мог повеситься? — настаивал Колодников.

Старушка пожала плечами.

— Да, кто его знает. Он же коммунист…

— Был, — попробовал уточнить Колодников.

— Нет, он остался коммунистом, Василий Егорович из партии не вышел. Он всегда честным человеком был. "Я, — говорил, — убеждений не меняю". До сих пор и взносы платил, и на все демонстрации ходил, и на пикеты, когда памятник Ленину свалили. Как время есть, он туда, на площадь, с красным флагом.

— А что же он тогда в бараке жил, если такой идейный и передовик? — поинтересовался Фортуна.

— Да, ему должны были квартиру дать в восемьдесят шестом, а он отказался в пользу одного слесаря. У того уже семья была большая, трое детей. Вот он и отказался, пропустил того вперёд. Дочь его тогда обиделась, несколько дней с ним тогда не разговаривала. А тут эти времена пошли, дома строить перестали, и всё. Так и остался он на очереди первым.